Подлинная история одного циркового номера
- 06/12/2014
- 👁 112 просмотров
- 0
Было холодное зимнее утро. Директор саратовского цирка сидел в своем продуваемом сквозняком кабинетике и страдал от головной боли. Он в очередной раз клялся себе выпивать после спектакля только с акробатами или жонглерами, но ни в коем случае не с клоунами. Те пили в три горла, яростно шутили и вообще не парились по поводу собственного состояния на следующий день, потому что морда все равно замазана гримом, а некоторое нарушение координации движений только добавляет пикантности репризам.
В дверь кабинета осторожно постучали.
— Войдите, — просипел директор и закашлялся.
В кабинет осторожно вошел тощий молодой человек.
— Можно, Борис Петрович?
— Можно, можно. Вы кто?
— Я Иосиф.
— Да вижу, что не Мария Магдалена. Что у вас?
— Я хочу предложить цирку уникальный номер.
Головная боль бильярдными киями ударила директору в оба виска. Нет ничего хуже, чем с похмелья объяснять очередному гению, что дрессированная лошадь — это немного вторично, а жонглирование картошкой вперемешку с чесноком не воспитывает в детях патриотизм. Но было в этом госте что-то по-хорошему странное. Что-то от молодого Енгибарова и Карандаша одновременно. Поэтому директор вздохнул и сказал:
— Рассказывайте.
— Знаете, я немного стесняюсь.
— Стесняться будете в постели, юноша. В цирке стеснительным делать нечего. Здесь даже первая брачная ночь нередко проходит на манеже (тут директор мечтательно прищурился).
— Знаете, я могу разговаривать попой.
— Как это — попой?
— Ну, попой, задницей.
— Типа, шевелить булками, будто разговариваешь?
— Да нет же. Прямо этим… сфинктером.
— Да ладно. Ну-ка, скажи что-нибудь.
Изрядно покрасневший юноша покраснел еще больше, чуть натужился, и вдруг откуда-то ниже пояса раздалось:
— Ожнажды в штуденую жимнюю пору я иж лешу вышел, был фильный морож…
Директор цирка откинулся на спинку кресла.
— Так-так. А ты меня не динамишь?
— Да ну какое там. Можете рот скотчем заклеить и диафрагму контролировать. Все по-честному.
— А ну-ка попробуй одновременно ртом и задом, чтобы наверняка.
— Так давайте я лучше спою… хором.
— Давай! «Катюшу» можешь?
Юноша встал чуть более расслабленно и запел. Снизу ему вторил чуть глуховатый, но вполне внятный баритон:
— Ражцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой. Выходиила на береж Катюша, на высокий береж на крутой…
Тут Иосиф слегка пукнул, залился краской и замолк.
— Не красней, отлично все. А ты долго можешь… работать?
— Ну, где-то полчаса. Потом, правда, отдыхать надо хотя бы полдня, а то болит очень.
— А с чего ты вообще начал всем этим заниматься?
— Да у меня отец умел задом насвистывать что угодно. Хочешь «Катюшу», хочешь Пятую симфонию Бетховена. Я с детства ему подражал. Ну и постепенно вот… Пока с шипящими проблемы, вылазят не к месту постоянно. Но я работаю над произношением. Там самое главное мышцу прокачать.
Директор ненадолго задумался.
— Слушай, времена сейчас в цирке не лучшие. Лучшие артисты за бугор уехали, а к нам, наоборот, всякая шушера налетела. Понятно, почему народ в кино ходить предпочитает… Но тебе повезло. У нас в программе есть негры-танцоры, и они как-то очень быстро обрусели. Только месяц программа идет, а кто в запое, кто женился, кто нехорошим заболел… В общем, прямо завтра и начнешь. Выступление 10 минут. Споешь, пошутишь. Анекдот жопой расскажешь. Танцевать и петь на два голоса можешь?
— Да легко!
— Ну вот и славно. Деньгами не обижу. Только вот имя у тебя… Не цирковое какое-то. Может псевдоним какой придумаем?
— Так я придумал давно.
— И что же мы напишем на афише?